1.
И что ещё? Откуда знаки? Откуда ветер и трава? Какие странные слова волной промчатся по бумаге?
А небеса над головой, сердца детей полны отваги, а в сердце всем хватает влаги, и света солнца над травой.
И ветер в поле над рекой, озёра, песни, звуки, стяги, летящие в одной ватаге, по знаку, пальцы за рукой
бегут по струнам. Трепет в страхе качает лодочку, покой меня лишает сна,
и в шаге на третье доле ритма сбой, куда ведёт меня во тьме суровое течение звука,
мне всё равно, всегда по кругу, всегда в сознании и в уме.
2.
Однажды вопреки всему, я вырвусь и рвану в нирвану, легко в себя вмещая прану, и очищая путь уму. Где, может, вопреки себе, одумаюсь, и в путь обратный отправлюсь ниточкой в судьбе, как это всё невероятно. Откуда начинаю быть, и где заканчиваю повесть, себя теряю в бездне, то есть, способен всё навек забыть. И даже сны, и даже сны как листья с дерева на землю слетают, и в узорах древних себя не помнят до весны. В холодном облаке струны взметает звук потоки чувства, и возвращается искусство, и будит сны, и будит сны. Для этого мы рождены, чтоб находит потоки праны, и в них лететь и впасть в нирвану на звонком лезвии струны.
3.
По белой ленте стекает ветер, бросает снегом в тугие ветви, и прямо с неба летят ответы, я сам их знаю, я слышал где-то. По чёрным рельсам скользит отвага, она гуляет по полю флага, и в поле снег обернулся влагой, и будет лето, и вспенит брага, веселье будет и в сердце смехом, поднимет волны, и в мире эхом, раздастся голос и прямо в небо, рванётся колос навстречу хлебу. Мои тропинки рисуют знаки, и паутинки в осеннем мраке, в осеннем свете грибы и листья, где снова ветер своею кистью по листьям дышит, рисуя осень, и я услышу ответ в вопросе.
4.
Обнаруживаешь себя в месте, у которого имени нет, только листья летят, вести этих листьев полны примет, и кидаешь свои повторы на волну от стрелы в петле, знаешь где и когда который припадёт на лету к земле. И откуда прибудут ноги, истоптавшие в клочья миг той последней во тьме дороги, на которой ты быть привык. Но кончается вдруг знамение, начинается суета, в тёмном кружеве вдруг кружение упадёт на лицо с моста, на звенящие переклички прошлых птичьих печальных драм пробегающей электричкой в отражение чьих-то рам.
5.
Ну и поскольку ветер перемен, гудит в моей трубе, не уставая, я подойду, сквозь запах карамели, сыграю вальс, и сам себе спою, пока звенит серьга в холодном дне, мороз ещё не вышел на опушку, и я свою судьбу, как в сердце пушку, успел снарядом тихо загрузить, но ветер перемен всегда во мне, он из меня, он часть моя и чувство моих ходов по полю игровому, я только здесь, но чаще не всегда, и не сейчас, какие перемены? Поскольку он гудит в моей трубе, я буду начинать другие ритмы, но ниоткуда взять я не смогу начал и конца простого круга. Сейчас живу в одной из перемен, немного сна, немного тонких звуков а в целом, только ветер и судьба, в моей трубе, и радостна труба.
6.
Я представлю огни и поляны, немного движения с краю, и брёвен громады, летящие вниз по откосам, чтоб в реку свалиться, и брызги летят, многомерное радуг прочтение. А потом я бегу по откосу, и это ко мне не имеет уже никакого совсем отношения. А потом после всех тех движений, которые были и раньше, так часто случались со мной, я так медленно падаю в воду, и меня вдруг уносит течение. Несмотря на движения погоды, несмотря на пространные мысли, мне нравится это прочтение. Много рваных кусков паутин, и забытые пыльные ниши из снов обернутся другими тонами, где будет так тонко малиновый вкус, перечёркнутый снами, и отчаяние мятного блеска, синева меж ветвей, этот бархатный прочерк, и светлый отлёт в перелесках. Потому и теперь мне представить так просто чужие и тёплые руки, что держат тот узел, он будет мне памятен даже, когда не останется звука за воздухом ярким, потому что и память готовит тебе не такие, как мысли, дела, острова и подарки.
7.
Над раненной крышей слетает сорока, и кажется ниже должна быть дорога, дорога, тропинка, верёвочка, жгутик, с лицом паутинкой прочерченный лучик. Из света плетётся косичка тугая, и кажется бьётся травинка живая, качается ветром, и тень над дорогой, мне близко до света, мне очень немного осталось плестись по следам изголовий, и снами нестись по пробитому в слове косому туннелю, ведущему время из облака хмеля в горячее семя. Земля моя знает, земля отзовётся, и будет иная, как в песне поётся, другая дорога, ведущая к дому, от бога до бога, никак по другому
8.
Я не буду думать по другому, по другому не умею просто, к яркому закату золотому, пробираюсь сквозь дремучий остров, через дебри странного сознания, я ищу, но не найду дорогу, как любое прочее создание, преданная образу и богу, как любое ветреное слово, что сорвалось с губ, и всё не ново, то, к чему обычно не готовый, я молчу, грызу немое слово. Молчаливо не найдя улова, прохожу по грани, верный чуду, возвращая бездны на основы, где и ты не есть, и я не буду. Отчего горячая подкова, превратится в след следов горячих, по которым в поисках улова, поведу вперёд толпу не зрячих, думая, что будет половина по дороге скрыто, а удача, падает на духа и на сына, и уже прошедшего не спрячешь. Все звездой святящейся полыни, превратились те следы, и искры, множатся, во тьме полночной сини, проходя, как жизнь, легко и быстро.
9.
Волшебный, радостный и терпкий, твой путь лежи на ветку с ветки, где повороты, как фанерки, слетают с неба, ставя в клетки, свои расползшиеся точки, свои бока, сноровкой метя, и крылья падают на кочки клочков болота, сверху светит то, что когда-то солнцем было, а стало тем, что и название своё в сердцах людских забыло, когда тонуло мироздание в пучине сладостной и жуткой пустых движений тьмы словесной, движением дурной побудки, орущей в области воскресной, и ты, проснувшись, шаришь долго глазами в свете неприглядном, и думаешь, будет толк ли, в атласной ленточке нарядной?
10.
Непременно длиться будет, долго ли, вопрос не в этом, что поймут иные люди, что ещё снесёт планета, и откуда вести злые принесут свои досады тем, кто выбрал золотые оболочки и награды. Так настроена тугая линия струны безвестной, что трепещет и нагая рвётся в океан без лески, и без блеска исчезает в глубине его прощений, эта линия косая изменённых превращений. Я пока не умудрился бить в десятку каждым мигом, чтобы каждый очутился мой посыл, попав в интригу, ровно в том заметном месте, где его поймут, чтоб память, разорвав поток известий, растворилась за делами. И, исчезнув в одночасье, временем прикрыла губы, разукрасив облик счастья, в общем, призрачный и грубый.
11.
Крутится колесо, кружится голова, множество голосов, лица, как острова. Радует пыль основ, снова щекочет нос, запах забытых снов, пахнущих той весной. И пропадает пан, прячется пан в траве, гулко горит орган облака в рукаве, голуби по следам, почта прибудет в срок, где-то по городам бродит, пугая рок. А за моей душой некому приходить, радостно, хорошо, дух позволяет жить. Вот и живу сред всех, так же как все, дурак, ставлю весь банк, лишь смех, с карт соскребает лак. Помни и ты, мой друг, где сговорились ждать, помни касание рук, бабочек на прудах, радость стрекоз и стук дальних колёс, там путь, счастье и красоту пыльную не забудь.
12.
Свои протаптывая тропы, по полю, вопреки всему, я брежу памятью Европы, но смысла в этом не пойму. Какие-то слова чужие толкают под ребром и ждут, что тут же псы сторожевые на части время разорвут. И время рваное частями проходит через строй тревог, где ждёт и плачет под часами, разлито стрелками дорог, струится и сияет время лишь в творческое моей груди, когда летит сквозь почву семя на плод, что будет впереди, и неизменно попадает в свой образ в будущем, скользя по тропам, где снега не тают, и не идти по ним нельзя, и только двигаясь, танцуя, ты лабиринт пересечёшь в укусе тонком поцелуя, рождающим хмельную дрожь. Хотя такие перемены подходят всякому, и всё ж безумным море по колено, а спящим в сердце острый нож.
13.
Поток весенних совпадений на гранях радостных минут скользит и носит в вечность тени, что пали вздохом на ступени, и замерев, застыли — ждут. Но взор напрасно бродит в Лете, стараясь замести следы, следы проявятся при свете на грани ветра и воды, под сенью жёлтой хризантемы у входа в храм былых времён, где уловить так трудно темы, и где твой образ замутнён, но на поверхности зеркальной остались свечки, и века скользят над плоскостью овальной и их поэзия легка. Она меня напоминает в движении в свою тюрьму, когда в пространстве свечка тает, рождая образы уму.
14.
Ускоряясь и завинчиваясь в сны, по волне последней точки с запятой, я и сам в себя подобием волны, только той, которой не бывать за той. Поворачиваясь грузно впопыхах, каждый тролль сюда прорваться норовит, что же воздух снова временем пропах, и зачем гремит сквозь вечность динамит? Повтори и ты последние слова, те что велено поднять и передать, как горит в холодном времени трава, а грозились раньше времени сорвать. Потому по тропам яркой суеты столько много в тьму уходит и спешит обратится к небу синему на Ты, и сберечь свои последние гроши. Только все долги останутся при нас, и прощать нам не придётся никого, пахнет звёздами задорная весна, и чудес в ветвях по пять на одного. Буду шить свои дороги, чтобы дождь летом вовремя касался трав степных, ив ладу была бы сладостная дрожь с этим временем, когда растают сны.
15.
Прогуливаю дорогу, уроки её просты, от слога дойду до слога, от света до темноты. От ветра, сквозь паутину, до осени и в сердца, пройду, разрубая тину, намеренно до конца. Прогуливаю уроки, чтоб воздух играл в словах, разрушив века и сроки, намеренно все прервав, дороги совью клубами дымящейся ткани сна, чтоб прошлое под ногами, как пыль, что к стопе нежна, клубилось бы оставаясь приятным касанием дней, их нити в узор свиваясь, терялись в глазах огней, горящих по редким веткам, что мимо летят во тьме, и я вслед лечу по ветру, всегда не в своём уме.
16.
Все странности уже остались за тёмным лесом, позади, и только в синем взгляде стлались дымы под небом, и дожди не обещали ожиданий шумя вдали, идя вдали, на облаке пустых признаний ещё неведомой земли. Переставляю все акценты, мешаю карты и пути, без денег и без документов, иду, куда пора идти. Туда с деньгами не пускают, и с документом не берут, а небо ниже опускаясь, дарует мне в ночи приют, а я, ему себя доверив, легко лежу в ночной тиши, и внутрь открываю двери, сказав дыханию — «не дыши», и мне послушное дыхание, в своём истоке замерев, откроет двери мироздания, чтоб я участвовал в игре. Туда вошедший за дыханием, я, бездыханный, остаюсь за тем пределом созидания, где вместе с остальными бьюсь над суетной поляной звуков, вершащих судьбы всех простых, свою печальную науку сменяв на образ красоты.
17.
Над всей поляной суета. Последняя горит черта, за ней не видно ни черта, лишь пустота и я над этой пустотой, в себе самом вишу пустой, опустошённый на все сто, почти литой.
Граница мира не близка, хотя всегда я свысока, смотрел на тех, кто отыскать не мог куска своей обычной и простой наполненной лишь пустотой, и я всегда о ней, о той, а мне — постой.
И я стою на каждом пне, и сам смотрю, как в вышине, сгорают птицы наших дней всё как во сне а я люблю скитаться в снах, здесь бесконечная веснах, и грезит каждый, как она тебе дана.
Но вся поляна — суета, везде последняя черта, за пустотой лишь пустота, она чиста, я наполняюсь пустотой, и становлюсь уже пустой в пространстве радости густой на все на сто.
18.
Давай ка расставим знаки, точно по всем дорогам, что бы нашли маги, как подойти к Богу, как нам к нему добраться, как нам к нему дойти, пусть пропоёт Гораций песню о сне пути. Мы ведь уже были множество раз в деле, мы уже яд пили и умирали в теле, и возрождались снова, чтобы себя найти, вспомнить в себе слово, радуясь на пути. Через поля детства, через росу утра, пробовали все средства, чтоб обрести мудрость, и становились снова теми, кем быть должны, сквозь волшебство слова в синем окне луны. Холод в мирах бродит, сердце горит жарко, всех нас земля родит, все мы её подарки, знаки стоят точно вехами на пути, даже во тьме ночи, будем вперёд идти.
Связанные материалы
Тема творчества