1.
Постичь немногое дано, я снизу, искоса в окно гляжу, сидящий на полу, в своём углу. Решаю вечные дела, а в мире, сыро, тускло, мгла меня не может напугать, я буду дальше сочинять. Свои стихи, и пироги пекутся, трогать не моги, пока они не пропеклись. Такая жизнь. Здесь осень бродит ва головах, горит листвою в островах последних песен октября, и всё не зря. Мне весело лепить и петь, и знать, что можно и успеть допеть и даже доиграть, Летит искра. И зажигает листопад, и догорает в снегопад, и я всё время невпопад, пою подряд. Зима мне радостно близка, в неё ныряю с высока, и ветер свищет у виска. Пока.
2.
И случаются эти мгновения странные В мире последних весёлых кульков и бумажных обёрточных стай, что гуляют в асфальтовых буднях.
В них так просто терять каждой искры свечение вдоль, и понять невозможно куда исчезают от звуков оставшихся блики.
Не задумываясь, не дрожа, без устойчивой линии чрева, где читается область небесного тайного зрения.
Мы уходим под гром запоздалый, под снег куполов из рябин и подушек горячих, хранящих тепло распалившейся страсти той детской щеки, что мне памятна тоже. Вот и вышли все признаки тайны, осталась сухая подкова вся в трещинах, в ней прочитать невозможно, куда там бежали копыта.
3.
Я в снах своих потерян навсегда, на дряблую, нерадостную вечность, я не меняю снов своих размах, в их заблуждениях страсть, горячий страх, сжигающий поспешность и беспечность, и мне их беспричинная беда вполне годиться, чтобы плыть в морях откуда-то куда-то не стараясь, попасть в пространство цели и конца. Они мне сеть, надежда и утрата, всех тех печалей юности моей, когда я обольщался ожиданием, и сам в себе не различал лица, захваченный тем чувственным страданием, которое сгорает так легко. А мне лететь хотелось высоко, куда-то в небо синее и дальше во все цвета, где радуга живёт, и был послушен любящий народ, но сны меня ловили и поймали, я проиграл, и радуюсь тому.
4. На случайном бивуаке, я встречаю всех во фраке, и бродячие собаки, мне компания под стать. Потому что в каждой драке, пригодятся мне собаки, хоть без брюк и хоть во фраке, можно сесть и можно встать.
5.
Потерпеть ещё можно, пока не закончится срок, паруса вспомнят время последнего ветра событий.
Каждый день лишь кусочек в большом лабиринте последний, и тебе не искать бы горячих уверенных стрел.
Подожди, когда выйдет былое пространство в тебе находящее признак, в каждом признаке тоже живёт лишь единство и образ, потому и гулять тебе в мире ещё предстоит очень медленно в чайном потоке, откуда лишь путь в небеса, там нам быть будет просто, поверь мне, здесь всё очень тонко сложилось, и мы здесь за всё отвечаем. А чтобы и нам не пойти на такие вот звуки.
6.
Столько выпадет снов, сто и двести и сто, и опять повторится сначала, то что было в пакете из жёлтых листов, что в осеннем миноре звучало. Мы нальём по сто грамм, нам пора уходить, покидать эти отблески бала, оставляя лишь тёплый закат и дожди, и ту ноту, что тонко звучала. Мы прошли много раз, лабиринт и погост, но в блужданиях душа не устала, в вечных поисках смысла, ответ на вопрос, в звуках песни, что раньше звучала. И пойдём, как всегда, в этот мягкий туман, удивимся, начнём всё сначала, мир прекрасен, хотя этот мир лишь обман, грустной ноты, что в песне звучала.
7.
Не спеши, пройдёт и это, обязательно пройдёт, только что встречали лето, вот уже и новый год. Чувства прежние увянут, и забудешь, кем ты был, осень с дождиком нагрянут, что ценил? Кого любил? И куда ты так стремился, сук так бережно пилил, и куда потом свалился, что ж ты в яму угодил? Так что ногти обрывая, лезешь наверх и кряхтишь, всех словами обзываешь нехорошими, сопишь. Что ж, спешил дела доделать, торопился к небесам, потому и сыплет белым, по полянам и лесам. Потому и ветер в поле свищет, хлещет и рычит, ты хотел такую долю, ты хотел себя в гранит превратить, увековечить, что ж, пожаловать добро, время встретит и полечит, и поверхность, и нутро. Не спеши, пройдёт и это, обязательно пройдёт, только что встречали лето, вот уже и новый год.
8.
Тебя догонят чудеса, тебе не нужно торопится, за полосою полоса вся радуга тебе приснится, тебя догонят чудеса.
И жизнь, прекрасная роса, на травы вешние ложится, звенят над лугом голоса, хотя и это только снится. Такие нынче чудеса.
Пройдёт весёлая гроза, и зашевелятся ресницы, за море улетят синицы, и взвесят время на весах, оно тяжёлое во снах.
И камень рассечёт коса, оттуда вылетают птицы, а солнце за море садится, вечерняя падёт роса, тебя опять всё это снится, и это тоже чудеса.
9.
Направляю за солнце взоры, посылаю на небо взгляды, вот такие настали поры, мир меняет во всю наряды, и летят над землёй снаряды, и взрываются в небе взгляды, вновь становятся облаками, я ловлю их в ручье руками. А за солнцем другое солнце, и за небом другое небо, на травинке росою звонко отразится тот мир, где не быль превращается в снах и взорах в были прошлых времён и песни, вот такие настали поры, что на небо не видно лестниц. Птицы в небе летают просто, крылья их это души наши, и за небом я вижу остров, он других островов не краше, ну туда меня манят крылья, и в душе моей птицы рвутся оказаться над сонной пылью, чтоб душе в один миг проснуться, и взорваться узором света, перестать, прекратиться, сгинуть, вот такая теперь планета, и когда ж эти поры минут?
10.
Минует всё. И в это время, я рад, что за окном залив, и над заливом птичье племя, летает, крылья распустив, разбрызгивает синевою весёлых волн, звенящих струй, и в небо манят за собою, орлы в Гонконге поутру.
11.
Я не перестараюсь быть, себя легко мне пересилить, мне время проще полюбить, чем в душе голову намылить, я не перестараюсь быть. И в откровениях судьбы мои старания остыли, хотя горели чувства в пыле, теперь лежит мой пыл в пыли, теперь мне ближе до земли, и время души возлюбили, как любят море корабли. Я не перестараюсь знать, глаза всё реже открывая, и мира тёплая кривая от пробуждения до сна, струится не переставая, а в небе полная луна, и юность редко вспоминая, уверен, что она верна. И времени несёт волна, я на волне легко играю, скользя по самому по краю, а рядом смерть всегда, и к раю она ведёт сквозь дебри сна, сквозь вздохи крыльев, взмахи пыли, и те, кого мы так любили, забыли нас давно, а мы и сами многих позабыли, которых в юности любили, остыли чувства и умы, и только души засияли во времени, и мы узнали, такие истины теперь, что понимаем, где те двери, куда нас долго ожидали, манили, соблазняли звали, теперь и мы в них тоже верим, любую открывая дверь.
12.
Не переставая слушать, знаю, Бог вдувает в душу откровения изнутри, и когда окно вспотело, значит не в порядке тело, чтоб увидеть, ты протри окна глаз, пространства слуха, что ведёт в поляны духа, двери только изнутри, только чистым, ясным взглядом, различаешь то, что рядом, то что близко, что вдали. Слушать не переставая, взгляд вовнутрь направляя, видишь ясно, что внутри отражаются дороги, по которым ходят ноги, только двери отвори.
13.
Что происходит в этот час у нас на выселках в Гонконге, какие радости у нас, когда у них смолкают гонги, когда молчат колокола, над миром не звонят к обедне, и раздеваясь догола, все мысли в никуда пролезли. Ты как встречаешь нас Гонконг, что за протесты, что за шашни, звонишь то в колокол, то в гонг, а то в часы на старой башне. Все замки — в пепел, в пыль, в труху успели превратиться, время, вдыхая выдох, на духу меня целует смертью в темя. Я улыбаюсь, погодя, совсем немного подрастаю, и каплей тёплого дождя в улыбке медленной растаю.
14.
В Гонконге день склонился к вечеру, а всё такое здесь невечное, и племя наше человечее ни в чём порочном не замечено. Моё простое волшебство, и проще просто не бывает, волнует кровь, и естество опять о вечном забывает. Свечой сгорает, нет его, в вечернем воздухе пропало, моё простое волшебство, заснуло, прошлое проспало, о будущем вообще сказать мне нечего, его не будет, мы потеряли нити судеб, нам больше не из чего ткать. В Гонконге день во тьме умаялся, и я уже во всём раскаялся, и всё пропало, и растаяло - моё простое волшебство.
15.
Ну, ладно, смейся, все твои дела, не более, чем основание смеха, как шкура, что нужна тебе для меха, и мышь глазеет нагло из угла, считая, что ты лишний в этих снах, которые ей снятся понарошку, она уже нашла куски и крошки, а ты пока не понял ни хрена. Весна настанет, ты просил, весна, уже настала, и прошла и осень тебе не очень-то смогла помочь, да ты и не просил у ней подмоги, куда тебя впотьмах твоей дороги, заботливые ноги привели? Ты снова здесь, ты на краю земли, и где-то день, когда здесь правит ночь
16.
Посмотри вокруг глазами, поработай тормозами, на минуточку замри, по воде идет круги, отражения, цунами, волны неба и земли.
Посмотри в себя спокойно, и пойми, всего довольно, в каждый миг и в каждом дне. Ты однажды вдруг проснёшься, Потянувшись, улыбнёшься, вспомнив, то что было в сне.
А во сне такое было, пролетело и проплыло, только не о чем жалеть. Посмотри вокруг глазами, поработай тормозами, и сумей про это спеть. 17.
Переставать, пожалуй, не буду, попробую медленно перестать, страницы меня ведущие к чуду, не постараюсь перелистать. Лестница вверх направляет к небу ступени, и я поднимаюсь ввысь, с неба принесу немного свежего снега, туда где гуляет под снегом рысь. Звери мои утомляют лапы мягким шагом по мхам в лесах, они узнают очень точно запах, и различают издалека голоса. Ветер по полю бежит, касаясь, кончиков травинок едва-едва, а я вместе с каждой снежинкой вниз опускаюсь, и нас принимает легко трава.
18.
А мы лучи ловили с неба, и с неба падали с лучами, в поляны медленного снега, где нас так ласково встречали, откуда мы не возвращались, навек засыпанные снегом, и с нами чудеса случались, и просыпались вместе с небом, когда вверху вставало солнце, мы вместе с первыми лучами, звенели медленно и тонко, и нам синицы отвечали.
19.
На самом деле я уверен, что в тишину открыты двери, открыты двери в тишине для просыпания во сне. И ты проснёшься и увидишь, ты мир к глазам своим приблизишь, и смогут разглядеть глаза, молчания и голоса. В каких мирах ты это встретишь, что время зажигает свечи, и их высокие огни, ты видишь, просыпаясь в дни. И хорошо, что ты не веришь, что есть невидимые двери, за ними множество чудес, но кто-то заблудился здесь. И в тишине огни блуждают, кто эти двери открывает, тот может тишину понять, стерев границы снов в огнях. А я живу и точно знаю, как эти двери открывают.
20.
Откуда ты знаешь, что знаешь, что знаешь, что знаешь откуда? И чудом опять называешь своё ожидание чуда. И смотришь как рыбы играют в потоке, и радостно рыбам, откуда ты заешь, что знаешь, что радостно им, ведь — не рыба. И ты у себя вопрошаешь, а даже и в том не уверен, что знаешь, что знаешь, что знаешь, куда открываются двери, ведущие за те пределы, которые названы знанием, а сам ограниченный телом, себя возомнил мирозданием. И даже не подозреваешь, как хрупко, как нежно и тонко, устроено всё, прозеваешь все миги в бреду киноплёнки. В кристаллах живут отражения, и вечность гуляет в кристаллах и чувствуешь мягкое жжение, и всё вдруг греть перестало. Погасло, утихло и смолкло, опять в темноте обратилось, просохло, исчезло промокло, отчаялось и совершилось.
21.
В пространстве событийного потока, толпится время тёмных обстоятельств, в которых я себя не нахожу.
Читаю лабиринты этой книги, где судьбы все разложены, как буквы, с которых отпечатается время.
Серебряная гордость ветра в море, улыбка птиц над гребнями забвений, и тот с горчинкой, тёплый переход.
Я помню эти сны, где ягод красных таилось много на лесных полянах, в зелёной и отчаянной траве.
Теперь иные страны и походы, так требуют расслабить бесконечность, а я смотрю и радуюсь годам.
22.
В твоей запутавшейся тени, уже запутались другие, не так уж много откровений, но смыслы слишком дорогие. И по дороге бродит ветер, он знает путь твоих прозрений, и шевелит в неверном свете, твой след запутавшейся тени. А ты заполнил все страницы, где на листах гуляли черты, и просто тень упавшей птицы, и просто тень весёлой смерти. Осталось всё в забытых бликах, где солнце трогало лучами в глубинах леса землянику, И были крылья за плечами. И тень была тугой и ровной, как сабля в воздухе потока, а в памяти моей огромной - улыбка, облако, дорога.
23.
Конечно, бывает ещё не такое, так лихо намешаны тени и пятна. А мир ускользает, прикрытый рукою, и шепчет тебе что-то быстро, невнятно. Откуда ты будешь следить за дорогой, она ведь сама по себе только средство, а времени нынче осталось немного, а все по соседству забыли про детство. Мне птицы сказали, что это минует, как тень их по мёрзлой земле пролетает, и даже молчание воли волнует снежинку, которая в воздухе тает. Почти не сказали мне те заклинания, я их и не вспомню, когда просыпаюсь, а мир исчезает в горячем тумане, где память моя на века застывает.
24.
И тишина в последнем звуке была уже и не была, она мне пела о разлуке, и пела об огне зола. И о полёте пели травы, мой мир звучал из тишины из странной сумрачной облавы, в которой все попались сны. Такое видится мне точно невиданное в темноте, что я спокойно ставлю строчки, в пустом отчаянии в листе. Отку да знать мне, что не будет иного тайного пути, но кто поймёт, и кто осудит, коль не суметь его пройти? Махни рукой, согласен если соткаться там, где нет уже, так для чего ж мы пели песни, про этот образ и сюжет?
25.
Кинжал событий мягко режет масло, моей дуги, кромсая на куски, пространство, где душа моя увязла в своих привычных поисках тоски. Её движения — сила притяжения, к вещам, и вещи рвутся к ней, душа моя, противница движения, среди других, среди больших огней. Но тянут вещи соки, пилят сучья, на них другие души правят был, где главной скрипкой управляет случай, и ноги водит голая судьба. Кинжал событий, обстоятельств пика, всё рвёт и колет плоть души моей, а я смотрю насквозь, не видя лика, не слыша плача, и не помня дней.
26.
Что нового? Уже сто тысяч эр, одно и тоже, греет и тревожит, одна и та же, смесь весов и мер, и ощущение лезвия на коже. Нас время так же учит оставлять тревоги все и чаяния на утро, но так же мы оставленное для других времён, в ночных сжигаем углях. И подрумянив сочные бока, тугое и блистательное время, развязно мне бросает — ну, пока, целуя ядовито прямо в темя. И покидает в этой зыбкой тьме всех нас, детей своих и порождений, блуждающих пока в своём уме, которым нас здесь наградило время. Мои века проходят как всегда, и как вчера, все повторения свежи, все номера и трюки, провода, и стены, и отчаяние, и скрежет, обычный скрежет, надоевший так скрип о стекло обычных сожалений, и мы читаем ноты, как с листа, которым в темноте сгорает время.
27.
Ну что там происходит? Во дворе какие мнутся там тысячелетия, все в складках звуков, вспышек, лет, на белом свете, и на тёмном свете. Так что там происходит во дворе? По этой удивительной поре, когда, казалось бы, там происходит такое запредельное, и, вроде, немыслимое по иной поре, событие проходит во дворе.
28.
Это что ещё за бредни, я за вами, я последний, я по следу не поеду, я скользну во тьму по следу. Пропаду во тьме на веки, не ищите с фонарями, не ходите по следам, бесконечными полями, там не бродят человеки, там горит одна звезда. На которую, не глядя, бродят будто на параде броне-пое-поезда. Мне полей чужих не нужно, я здесь лишний, в общем, чуждый представлениям чужим, прост и лёгок мыслей дым. И откуда бы не слали мне свои подарки, дали всё равно бегут по кругу, возвращаются и в руку, уголь падает из тьмы, и опять дымы, дымы.
29.
Многократно повторяясь, я так, просто, тренируюсь, головой спрямляя сваи, развлекаюсь и танцую. Жизнь моя вполне примерно протекает во все дыры, я не всё толкую верно, здесь, понятно, не до жиру, быть бы здесь подольше живу, плавно течь с течением дыма, чтоб растягивая жилы, не пропасть необратимо. И, конечно, повторяюсь слишком часто я, понятно, что сознание теряю, превращаясь просто в пятна смыслов на листах и травах, что желтея, никнут в поле, нет виновных, нет и правых, всем по облику — и доля выпадает, будь доволен, не стесняйся, повторяясь, слушай звуки колоколен, что летают, прикасаясь прямо к сердцу, нас живущих, осторожно, глядя в книги, в ожидании стерегущих неожиданные миги.
30.
Анатомия автономии, разделение в отношениях, где на полке стояли томики, а в тех томиках — прегрешения ёмко собраны и разложены по отделам, отрядам, с посвистом, машут саблями, машут грёзами, и по ямам сомнение копится. Мы по лесу блуждали просто так, целей не было, разве ценности нам нужны, ведь они коростою нарастают на мысли тленные . Ничего меня так не радует, как движение духа плавное, над могилами за оградами, может это и есть про главное?
31.
Ни на миг не усомнившись, покидаю это время, неожиданно приснившись, я во сне увиден всеми, кто теперь со мной сквозь миги пробирается в страницах, я забыл название книги, где сумел тебе присниться. Ты её читаешь тоже, это книгу снов мгновенных, мы с тобой во сне похожи, одинаково нетленны, одинаково беспечны и в строке, и на странице, мы в своих блужданиях вечных, устаём друг друг сниться. И летаем, и взмываем, в золотое поднебесье, и поём, не унываем в небесах лихие песни, а потом летим на землю, и мелькают буквы в строках, а земля молчит и внемлет, и не думает о сроках.
32.
Сегодня день не хуже прочих, в нём ничего не разобрать, мы подождём начала ночи, чтобы опять начать с утра. Я знаю, что должно случиться лишь то, чему не миновать, а новый мир в окно стучится, слетает с неба белой птицей, пером ложится на кровать, но я стараюсь не нарушить единый бытия кристалл, звенит его тональность в душах, нас побуждая небо слушать, и чтобы он не перестал звучать в тиши ночных просторов, в пространстве тела и души чтоб затихали разговоры, что нынче надобно спешить куда-то по делам и нуждам, прислушайся сквозь тишину его не услыхать снаружи, но лишь внутри и ближе к дну того бездонного колодца, которого зовёшь собой, в нём только эхо отзовётся, что именуется судьбой.
33.
Опять по курсу острова в моём весёлом океане, они красивые в тумане, и глаз от них не оторвать, в моём весёлом океане не очень часто острова встречаются и очень манят, бывает, кругом голова, но нас такое не обманет. Опять по курсу корабли, как птицы белые, в полёте, а я на вахте, на работе, и мне мерещатся вдали свои шальные миражи, туманы, острова и страны, и я лечу над океаном в извечных поисках Земли, своей земли обетованной, и мне по курсу корабли, встречаются, и парусами приветствуют, я очень рад, я сам приветствую глазами и голосами всех подряд, кого встречаю в океане. Мой океан, мой океан туманов, островов и лодок, людей и птиц, материки все превращаются в мирАжи, как птицы, пролетают годы, я с ними дружен, и отважен мой взгляд в туман из-под руки, я с океаном прочно связан, и годы птиц мне путь укажут, туда, туда за острова, где солнце падает в кисель малиновой дыры заката, нам всем её не миновать. А мне как раз туда, друзья, и по иному мне нельзя, пора, сквозь красную заплату, нырять, чтоб выбраться из тьмы, в которой здесь блуждаем мы.
34.
Не обидевшись ничуть, не оставив сожалений, я на ниточке лечу, расслабления и лени, я в далёкие края времени, а не пространства, направляю путь к полянам, где не ходит колея. Где заканчивают путь все дороги со следами, начинается волнами новый мир, и в нём забудь, всё, что мог и что не мог, знать-не знать, и снова пусто, таково судьбы искусство, не идти, куда не смог. На поляне средь нигде под огромными ветвями, меж других, чтоб знали сами, где нигде, а где везде, ты сидишь, а всё летит, ты летишь, всё неподвижно, что там выше, что там ниже, где вселенная не спит.
35.
Я не знаю, что откуда, где облом, а где-то чудо, но лечу себя лучами, по которым я лечу, крылья прячу под плечами, выделяться не хочу. Мир мой странен и чудесен, много слов и много песен, лабиринты тёплых лестниц, всё на небо, всё наверх, ветер свет прилежно месит, и луна рождает месяц, ничего в уме не весит тяжелейшая из мер. Но пока молчит и помнит океан, в потёмках комнат ничего не происходит, но всегда готово быть, неожиданное чувство, игры, творчество, искусство, и картошка в огороде и тончайший мир судьбы. Всё равно, куда приедем, ясно все, вперёд к медведям, глубже в лес там всё обсудим в глубине своих лесов, и в узорчатой беседе, мы поймём, гле явь, где бредни, и пойдём к своей обедне без часов и без трусов.
36.
Я отражён и отражаюсь, я снюсь и сню, лихой полёт по временам не угрожает, ни чем, ведь призрачен исход его во времени прозрачном, где я застигнутый волной лечу, и всё неоднозначно своей двусмысленной, резной узорчатостью переходов, и переломами огней, горящих, пляшущих летящих, рисующих потоки дней, во мне задумчиво следящих, как отражается погода и множество других вокруг, танцуют бабочками в сне, который я себе придумал, в котором я себя создал, а небо морщится угрюмо на то, что дождик перестал.
37.
Каждый день сопротивляется по новому, у соседей, как обычно, дрель нудит, всё, что нужно, в дне прилежно запаковано, что прожить тебе и выжить надлежит. В каждой строчке слов и звуков, как положено, в каждом звуке всё имеется, звучит, смысла нет томиться и тревожится, просто наблюдай, живи, молчи. В тишине прозрачной времени осмысленно поступай, как должно, всё случится в срок, всё прошито образами, числами, и движением бесконечных строк.
38.
Откуда лабиринты и куда, слепая бесконечность и потеха, в крутые берега слепого смеха, и снова тёплый поединок эха, ведут меня с богами сквозь года. А годы вовсе не имеют лет, они бессмертны и просты, как травы, поток всегда грустит у переправы, когда на переправе лодок нет. Я думаю о том, куда спешить мне предстоит ещё в болезнях ветра, с утра одно, а к вечеру решить необходимо и понять ответы, которые мне ветер принесёт, они звучат легко, но без причины, и я один иду, туда, где мины, и где друзей всегда наперечёт. Но я считать не буду, этот счёт он не по мне, он радости не внемлет, а мир в тех лабиринтах снова дремлет, как минотавр, сновидит, бредит, ждёт.
39.
С той стороны, где солнце слилось, где ветер падет и ждёт, мне что-то мнилось, что-то снилось, летало, падало, крутилось, и мчалось задом наперёд. Я потому не изумлялся, что ветер ждал в густой траве, и без отчаяние цеплялся, за мысли в пыльной голове. Но птицы знали путь из бездны в тьму южной ночи, сонных звёзд где пыль и шепот жизни звездной, меня с собой уйти зовёт. На поворотах, перекатах, в потоке земляничных стрел, я мчусь в иглу своих закатов, где умирает бездна дел, и успокоившись вдыхаю их ровных, тонкий аромат, и замираю где-то с краю, и жду который миг подряд.
40.
Там, где ветер задумчивый тронет над рекой золотые кусты, Смех взлетит, приземлится, утонет, нам оставив лишь свет красоты. Свет угаснет, и станет иное управлять нашей жизнью пустой, где останется облако зноя над зелёной июльской листвой. Это было, и было так много всех движений и образов в снах, где укуталась пылью дорога, нас ведущая прямо до дна постижения света и тени, понимания ночи и дня, по горам, по ветрам, по ступеням, от воды, сквозь металл до огня. И потом остаётся в остатке лёгкий привкус горячей травы, вспоминается облаком сладким, от поры, через смех до молвы.
Связанные материалы
Тема творчества