О природе бессмертия.

Состояния и настроения скользят по тончайшей поверхности разделения между ничто и ничто. Это взаимное отражение жёлтого паруса в синем море от красного неба на последнем закате...

Назад к разделу

1.

О природе бессмертия.

Состояния и настроения скользят по тончайшей поверхности разделения между ничто и ничто. Это взаимное отражение жёлтого паруса в синем море от красного неба на последнем закате облекается в призрачную плоть, которая ощущает себя на ощупь незыблемо, и всё же неизбежно исчезает и возвращается в землю, в чёрную, каменистую, песчаную, глиняную почву, чтобы вернуть всё праху, из которого призрак этот обрёл ощутимость свою. И ещё через всё это течёт поток духа, который в постоянном движении направляет ощущения и переживания, осмысления в понятиях переживаемых образов ощущений, таким образом созидая целостное заблуждение незыблемости хода жизни, ведущего тебя, как всегда, не туда, куда направлены твои намерения. Время всегда позади, и толкает тебя, то что называется тобой, и повернуться в этом потоке, попробовать против потока, как это возможно, как это возможно, когда о такой возможности и думать нельзя. Как это возможно. А необходимо только против потока. Тогда есть впереди золотой столб света, войдя в который, ты сумеешь управиться с парусами. Но нужно учиться ловить ветер, ловить его цепко и прочно. Двигаться в ветре, изучать природу ветра. Без ветра бессмертия не достичь.

2.

Никто по сути.

Подходя к каждой точке, следует прижать всё, что возможно прижать, и, принимая облик непознанного, даже непризнанного, возможно решить не только заданное заранее, но и то, о чём подумать смелости не было по причине отсутствия представлений о необычайном и удивительном. Но только необычайное и удивительное, приходя в своё время в пространство постижения забвения (а что же ещё постигать) позволяют вспомнить о себе, забытом настолько ярко и явственно, что вспышка рванёт по глазам, и забудешь всё начисто. А больше ничего и не будет.

3.

Сеимён Пентрович — городской суфий.

Всем известно,что суфии у нас водятся редко, но чудес, в большинстве своём незамеченных вполне хватает. Закрутился, закрутился, - подумал герой, хватаясь за бока от суматохи и неразрешённости безнадёжного скольжения, потому что бытовуха постоянно соблазняет сознание закрутиться, и в штопор. Вот он и пошёл. Как будто во все тяжкие. Так просто случилось. Вот и стал суфием. Полыхнуло в глазах. Тряхнул головой, а природа уже и поменялась. Но вести себя продолжал, как и раньше, потому что опасался выдать свою вечную природу света. Всё же это о природе развития духа, или по иному говоря, сознания. А сознание, оно что? А сознание — оно сознание. Потому и не о чем больше говорить, и не в чем разбираться. Только притворство и искреннее преживание составляет полноту и целостность суфийского кружения. Потому и осталось всё, как было. Даже и не заметили. Даже и не заметили.

4.

Хватаясь за щепочки, так вот и ехали, куда неизвестно нам, куда-то в заветное. Стреляли и падали, смеялись и плакали, вершили и стадо всё, под каплями слякотью ползло и свершение, казалось непознанным, и грязь отношения разлилась под звёздами. Я в небо заглядывал украдкою вкрадчивой, и было разгадано моё настоящее.

5.

как во мне смеялось небо, рассказать я не сумею, и листали люди книги, отыскать пытались случай, чтоб похож был, но однажды, все устали и закрылись. А во мне смеялось небо, Удивлялся я и бредил, так шептал, что стало страшно, а потом пошёл к обеду ближе к времени, остался там, где другим не нужно. Я остался, ты остался, все пришли, и все остались, а во мне смеялось небо.

6.

Где-то в теле бродит вечность, отыщи её, попробуй, можешь даже не пытаться, лучше, правда, не пытайся, отыскать её не сможешь, потому-то и попробуй, отыскать среди движений, в мире тела, в теле мира, эту вечность, осень странствий и прекрасного ответа.

7.

лабиринт и кусочек

Если рассматривать две единицы сознания, определяя их словами, соотносимыми с понятиями, совершенно не обязательно стараться сразу же и найти все связи. Всё равно не получится. Но пробовать нужно мягко и ненастойчиво, а настойчивость — не теряй. Пробуй снова, забредя в тупик. Опять ведь приходишь, где выхода нет. Не старайся, прислонясь к стеночке, рыдать жалобно, взывая к небу. Здесь неба нет, здесь лабиринт. Здесь только кусочки. И жалость с обидой работают только в привычном мире отношений бытовых запретов и позволений. А в лабиринте бытового смысла, обязательно, прислонясь к стеночке, оттолкнись, и тогда каждый кусочек твоего бытия запоёт нужные звуки. Песней это, конечно, трудно назвать, но ты сможешь двинуться дальше, и бросишь кусочек себя в своих заблуждениях. А на то он и лабиринт, чтобы по кусочкам бросать в своих заблуждениях остатки потока. Лабиринт. Кусочек. Поток заблуждений. Умения притворяться в чувствах, выражая правду — это хорошо.

8.

Когда мне приказали быть, таким, как все, я смог поверить другим движениям судьбы, и отворить иные двери. Хотя привычный лабиринт закутывал в бинты и пряжки, я отмотал промокший бинт, и оказалось, всё в порядке, что в бесконечности полей, кругов ветров и истин пошлых, вполне возможно не жалеть о странно промелькнувшем прошлом.

9.

Да мало ль случится может, в миру, где всё уже прошло, но это всё-таки тревожит, за гранью всех понятных слов. И это всё-таки понятно, я повторяю, это так, что все родные мира пятна, вполне сменяют на пятак, ну на десяток, ну на двадцать, на двадцать пять, на тридцать три. Пора уже пойти стараться, и выйти в облако двери, не отвертеться, не признаться уж не поможет, ты смотри, и всё дели хотя б на двадцать, а, может, и на тридцать три.

10.

Снова в облаке летаю в тёмном небе по Китаю, облако моё летает над раскрашенным Китаем, я листы его листаю, облако моё растает, и однажды я растаю, в тёплом небе над Китаем. В странном облаке витаю в мире этом и читаю всем стихи о том, как стаи облаков летят винтами прямо в небо над листами, и звенящими горстями рассыпаются с костями, в прах обратно превращаясь, облаками в небе тая, над раскрашенным Китаем, в тёплом небе над Китаем.

11.

В моей печи огонь горит, прекрасный и простой, он мне про небо говорит, и манит красотой за пламенем метнуться вслед и в небо улететь чтоб превратиться в тьму и в свет, чтоб в пустоте сгореть. В моей печи, мой друг, огонь, стреляет и смешит, танцует весело, легко, чарует, ворожит. Я у огня учусь гореть и освещая тьму, хочу простую песню спеть про волю и тюрьму, и как привязан я к дровам, и как угли сгорят, и в пепел обращаюсь сам, и угасает взгляд. Но Небо, Небо, тьма и свет - вот вечности предел, а пепел вырастет в траве, в земле, в кустах, в воде.

12.

Снова.

Огромное детство, несоразмерно и, теряя равновесие, раскачивается. Все стороны слетают с орбит своих заблуждений, висит тонкий круг, изогнувшийся завитком стального дыма, ставший пружиной, рванувший лезвием неождианных противоречий по мягкости нежного утреннего света. Брызнуло, разволновалось, ушло успокоенное.

13.

Каждый

К примеру, и этот день сплетённый струйками ожиданий, запахом нового дыма и движениями глаз по утреннему потолку с гостиничного пола, когда, выбираясь из сна, погружаешься в неведомое и непредсказуемое когда, удивительное настоящее притворство гремучих смесей. Искренность и притворство. Правда и ложь. Вода и дым. Снег и двери. Всё связано между собой, всё оживляется способностью играть своё переживание ярко, хлёстко, одарённо и смело.

14.

Знание

Природа его такова. Обозначая нечто, исключаешь всё остальное. А поток только звоном в правом ухе отзывается в вечности, с которой за руки не возьмёшься, не пойдёшь гордо по двору, разбрасывая удивление из горсточек странного утреннего постижения. Знание оно маленькое, оно сужает мир до тонкости заточенного клинка, и постоянно наталкивается на твёрдость преград внешнего мира, так что клинок твой тупится, и требуется точить и точить, постепенно стачивая, а заменить то ведь и не чем, есле заранее не занялся изготовление других орудий. А другие орудия есть, и работают они значительно более красиво и действенно. Жалки плоды твои, знание, говорю я тебе, ибо во сколько тысяч бесконечного множества раз величие неведения покрывают своей беспечной тьмой твой тонкий лучик, скользящий мелкими дрожами в осеннем небе. А звёзды огромные, и небо так от земли близко, потому что рядом море. Какое ты, знание? Какое? Мелкое, как море, великое как тончайший дымок в бесконечной дали доброго мира полей и покосов.

15.

Откуда-то рядом

Тайна! Она такая. Тайна, движущаяся смутным образом, как рыба в глубине, еле видимым очертанием, скользящая тугим лезвием Хочется удивлять? Нет. Хочется рассмешить? Нет. Только чудо, ответ на вопрос. Только чудо. Чтобы совпало, попало, повело, повлекло, и чтобы управлять этим, не хватаясь комочком с горы, выбрасывая ненужные руки и ноги, а где-то внутри тихим таким скольжением плавным, по гребешку волны, не теряя ни на миг упругости водного мускула. Дельфином, осознано и смело, рассекая пространство всего, просто пространство времени, двигаться в вечности, а не в очередной год из какого-то пошлого и никчемного века. Боже мой.

16.

Проходя

По коридору звучащей так одиноко струны, по самому краешку мига, бредущий я смело, но просто усталость бывает где-то проходит тоже, крылом прикасаясь к моим ожиданиям, очень не точным. Да никуда мне не надо. Просто по краешку мига, по коридору одинокой струны, нелепо и неуместно. Я и струна, ведёт всё одинаково точно, смешивая запахи и сомнения.

17

два разных

один мой я так назойлив и болтлив, другому продыху от него нет. И бывало другой на поляночке морду вверх под солнечные ласковые струйки, а один, его теребит, и постоянно в рот ему землянику запихивает. Даже зимой. Хотя зимой чаще получается, малину, мягкий белый сыр, и чай крепкий. Такой непоседа этот. Такой зануда. Просто такой.

18.

Меня влечёт.

Неизбежно, неудержимо, плавно хотя. Однако влечение само по себе. Я думаю, я гадаю. Как длинен список грехов. А это ведь тоже слова простые не простые. И если хочешь взять знак и указать в другом знаке на то, что не является знаком этого знака, то лучше взять не знак, чтобы указать в другом знаке на то, что не является знаком другого знака. Пальцы не гнуть.

19.

Я расстанусь

С рассветом расстанусь. И этого можно понять, и тому всё не будет понятно. Я останусь, я знаю, что где-то останусь, и это невероятно, но тянутся белые ветры по лебедю, розовой краской текут, как акрил по холсту, разбегается рябь изменений, и цвет вдруг становится так неожиданно. И остановится. Нет. Я останусь. Пожалуй, пожалуй. Расстанусь, останусь. А время так явственно в этих ручьях проступает движением воли.

20.

От каждого

От каждого шага не будет совсем расстояния. Заткав его очень плотной завесой из ткани дождливого ветра, сплетаю из нитей чужих рассуждений, тончайшею вязью в себе притворяясь. Но знаю, что только вот так и возможно. Иные вообще потеряли своё ощущение времени мира. А я ведь иду, и из каждого шага огнём разлетаются искры, из каждого шага, рождаются звёзды, потом, отражаясь в дождинках иголочной ёлки, пУшатся, трясутся слетают на землю. Из каждого шага.

21.

Кругом

Здесь кругом очень много рассыпано света, любви и предметов, разбросано так в беспорядке, как в комнате вещи бывают, разбросаны всюду. И нет в них порядка. Хотя изначально все точные линии, строчки и швы, знаки препинания и буквы, всё остаётся в порядке, но взгляды, но взгляды. Сбивается порядок, и по рядам пробегает волна, и всё приобретает очертание зыбкое, движение кривое, ощущение заблуждений и обманов. А мне оно надо?

22.

Быть

Быть может я не тот, кто хочет быть, или не тот, кто может притвориться в капризах разукрашенной судьбы, лежащей тенью на усталых лицах. Иль я не тот, который в первый раз, сумеет повернуть и увернуться, не отвести в испуге цепких глаз, когда его глаза судьбы коснуться. Или не тот я, кто ходил вперёд в ночную тьму под пулями мгновений, и по потоку через тонкий лёд в опасной мгле слепых стихо-творений. Я просто есть, я не был, нет меня, судьбы не счесть, её улыбки странны, и ветер чувств несёт меня по странам и впереди во тьме меня манят, влекут, зовут и требуют поднять себя в ответ в небесные высоты, и разобравшись до последней ноты, зачесть себе последний звук огня.

23.

Вот как несёт нас всех волна пространства и греха, мы всё увидели во снах, и всё наверняка, и всё уверенность даёт, когда так крепко спишь, сумеет — в лёгкую соврёт, сумеет — улетит. Но щит не крепок, слаб и прост, укрыть не за ним, ты сможешь, стоя во весь рост, и зная — точно, спим. Пойди и прямо за стеной сквозь зеркало взгляни, шепнёт из красоты ночной то зеркало — усни. Я так послушен временам, готов вовсю забыть, что время воле, силе, снам, и промыслу судьбы.

24.

Неудержимо.

Точнее — неотвратимо. Вернее — просто и жало, резко и жарко. По частям и однажды. Туда и на крыше. По горячим рифлёным строкам греха, проплываю и впадаю вместе с рекой времени в вечное кружение быта. Оттолкнусь отражением, восстану из бездны, всё позднее сброшу, как листья весенние с осенних веток, паром в трубу и дымом в окна. Запахом грибов. Загляну за ваши плечи, и прямо по душам, мягкими пластами тугой летней пыли, оставляя следы кошачьи, уйду.

25.

Легитимный и злой.

Можно подумать, что я тороплюсь, наблюдая резкие и дерганые движения моей души, распятой забором времени. Времени почти не осталось, оно стало плоское, время, как лицо растерянного аргонавта в бирюлёвской потехе. Лежит и не блеет. Дышит почти справа и чуть-чуть за духлом. Постичь может и сумеет, но окажется, что не про то оно было. Легитимный, почти блатной. Никуда не нацеленный. Таков его танец.

26.

Сопротивление

Столько собралось, наткнувшись на странности слов. Совсем уже потеряли счёт движению точек в последних строках его некролога. Но смеялся он и в гробу, и на дороге к порогу вдаль, а потом просто вспыхнул и вышел. Больше не было такого. Соломенные кудри его, и ветер в бровях рыжим отблеском морского прибоя. Всё это было. И пароход за волной, что скрылся совсем и из памяти тоже. Потом, напрягся, собрался и оттолкнулся. Птица в синем растворе кружила, кружила, кружила, припадая ушами я плакал за зеркалом в тонких стогах прогоревшего сена. И вот как оно и предсказано было Медеей, все стали кругами и нитями тех покровов, что упали на землю со снегом.

27.

Те кто бродят в вечностях. По снегам, ищут человечности по следам, мы всегда беспечностью - проводам, отдаём на греческом- аз воздам. Мой поток, прикрученный к стременам, бьёт в бока измученным вороным, и взлетаю встречною на верха, смехом искалеченный на века. От греха останется частью нам, тянется и тянется - пополам.

28.

Кто в вечности бродит, тот многое знает, он прям на восходе на небо взлетает, он кажется солнечным лучиком ярким растает, и кончится, высохнет слякоть, морозы пройдут, перебесится море, и радость беду переплавит из горя, всё станет нетленным, и вечным однажды из плена, из плена, вперёд из-под стражи. Пора бы понять и простить и признаться и всех отпустить, и со всеми расстаться.

29.

На пороге.

Только пляски этот ритм закружит, и мы с тобой заиграем песню такую, а потом лучше не быть вовсе. Ведь каждая строчка полна любого смысла. Когда птенцы покидают гнёзда, когда птенцы покидают гнёзда. Всё может быть каким угодно быстрым, но только звезды упавшей в озеро лучом смеха не найти на этим перроне исчезающих поездов.

30

опять, непостижимо тих вернувшийся из всех походов, застигнутый на пол пути в коробке выхода из вздоха, я постараюсь объяснить и объявить вполне открыто, что догорает только нить, на сером выступе гранита, и всех гранат не сосчитать, что взорваны на сердце звука, и мир спасёт не красота, а только песни в центре круга.

31.

Такие

Люди ходят по тёмной улице, залитой грязными светами множества ламп разного цвета. С толку сбивают светом. Куда зовут одинокого монаха. В мире неонового горения, и ярких вспышек, разливающихся в ночи. Множество лиц, текучих и странных среди отражений, и все непроницаемы совершенно. Куда мне идти по этой улице. Здесь нет моего пути.

32.

Они

Становятся такими разными эти смутные образы, занимая голубые пространство бывшего лета, и красные ягоды земляник земных над хвойной иглой тянутся к свету. А потом проявляются лик, откуда-то входят в область моего течения по морю случайных и управляемых совпадений. А совпадения бывают, если уже говорить действительно судьбе, случайные, управляемые, неуправляемые, несовпадения. Теперь можно с этим играть сколько хочешь, потому что высший полёт — это способность быть в пути неуправляемых несовпадений. Вот это можно и называть судьбой. Это можно не называть судьбой. Это можно. Можно не называть. Всё уже названо неназванным.

33

Неоднозначно

Когда вдруг прилетает. Неоднозначно, где-то на грани. Не тревожит, но и не радует, а потом послевкусие, а ведь уже и утро и новая вечность в глазах, чайник шумит, и свет новый. Может в новом свете получится другой чай. Что-то переключилось, и вышел на другом берегу, и не на противоположном, просто на другом. Потому что времени река имеет не два берега, а бесконечное множество, и все они пересекаются на границах моих состояний. Состояния в полях внимания и настроения кружат цепочками над этим миром. На другом берегу мира времени состояний.

34.

Звуки радостного лета и прекрасного полёта, одуванчиками света разбрелись по хороводам, закружились, за пределом, растворились, больше нету, и уже другим, хоть белым, звуки будущего лета. Я живу, и по полянам, бродит ветер, гладит травы, мир прекрасен без изъянов, всем довольно и по праву все здесь счастливы, как могут, как умеют бога славят, или жалуются богу, и к последней переправе, все по очереди едут, Всех простят, и всё поправят, каждый выпьет за победу.

35.

Подойди ка поближе

Я тебя сейчас рассмотрю, а выводы сами собой напросятся. Я их даже и делать не хочу, но сам вывод, он сам вывод, и всё уже определённо случилось в самом далёком будущем и ближайшем прошлом. Вот и всё.

36.

Легко ли

Просто быть. Просто не быть. Быть и не быть. Или быть, или не быть. Легко ли? По разному может быть, по разному может не быть.

37.

Конечно, можно всё считать, как хочешь, просто так, и можно книжку прочитать, там правда на листах, и процитировать, пропеть, и после рассказать, перемолчать, перетерпеть, и отвести глаза. Возможно всё и в этом суть, искусство выбирать вот путь туда, где будет суд. Вот это нужно знать.

38

легко скользить в тяжёлых временах, нам волны времени знакомы и понятны, на сердце свет, когда на солнце пятна, и мы летим — здесь каждый миг волна, легко летим телами по волнам

39.

А чо?

Ну может быть и не так, только каждому всё равно зачёт поставят не по тому предмету, откуда потом будут насчитывать бонусы. Нет связи, нет связи с космосом, землёй и самим собой. Я тоже ищу себя во всех этих бесконечных проводах, и в беспроводной теме тоже ищу, но вряд ли будет то, что ожидают мои разные субличности. А чего они ожидают. Честно? Ничего.

40.

Я потом

Многообещающе звучит, а на деле — пустота. И буддисты тоже говорят, что кроме пустоты, есть только пустота, да и то пустая. Но слова — они только слова. Мало ли кто, что говорить. Мне то как быть? Верить или не верить. Быть или вообще. Пустота так пустота. А я — потом.

41.

Все по разному

Одному, конечно, никто у него этого права не отнимает, нужно мучаться, обижаться, разрушать, что есть, требовать от других невозможно, и не обязательно будет прок, будет польза, будет вообще что-то. А другой по волнам скачет, скользит, аки по суху. Ну и что? Так тоже можно. Устроено почти похоже, но отличия имеются. Тебе как больше нравится?

42.

я бы лучше помолчал, но хотелось говорить, из начала всех начал, как хотел обозначал нескончаемую нить, и тянулась канитель бесконечностью причин, снова буквы на листе в откровениях личин, и меняется покой, и меняется мой путь, только тёплую рукой, задевает кто-то грудь, сердце бьётся вдалеке, птица тает в облаках, и живёт покой в руке, бесконечные века.