в сером небе яркая полоска,

мелькнуло солнце через случайную в облаках дырку. Лучи случились и разлучилсь с мраком сознания живущих в мире людей странных этого города, в призрачных гущах текущих варев.

Назад к разделу

1.

в сером небе яркая полоска, значит осень, и чуть чуть с утра солнца, растопить остатки воска, в наших душах, догорать пора. Утро свечи зажигает в душах солнцем, пробегающим вверху, я молчу, стараясь больше слушать, время превращается в труху, наших пережитых откровений, старых снов и сбывшихся надежд, и стоит пред солнцем на коленях, весь горящий серый утром свет. Яркая полоска исчезает в серых тучах, новый день идёт, впереди снегами угрожая, нас зима уже спокойно ждёт.

2.

Вот оно, как было раньше, солнце яркое светило, и крошило на кусочки мир прекрасных отражений. Осень в мир пришла с дождями, солнце в янтаре осталось и в медовом хороводе земляничного угара. Вилось лето с комарами, по тропинкам в лес ходило, в диких травах разлеталось, собиралось на сетчатке. Раньше было так и будет так ещё не раз на свете, вот проедем через зиму, и посмотрим, как там будет.

3.

Утром

мелькнуло солнце через случайную в облаках дырку. Лучи случились и разлучилсь с мраком сознания живущих в мире людей странных этого города, в призрачных гущах текущих варев. Велит ли тебе совесть быть таким, какой ты есть, или на самом деле нет тебя? А это всё лишь сон случайных лучей, подобных осеннему солнцу текущему в бездне бесконечных превращений нашего мира , в котором ещё много, что сможет быть, а сможет и не быть.

4.

Я и слушать не буду, потому что нечем бояться, того что ушло уже в давнее «раньше». Где-то за лугом, там где латали, журавлей стаи, и на старой водокачке жил аист. Все они где-то в раньше остались, а теперь осень, дождь похожий на снег, моросит, косит, такая вот осень, жизни моей золотая осень.

5. вновь летят, летят по небу очень странные сюжеты, превращаются в рассказы и проходят в зазеркалья, и рябина красной лапой, расцарапывает небо, и смеются жёлтой мастью, все берёзы из предместья. Мир такой, какой бывает только в это время года, потому ловить и помнить - это наше дело жизни, потому и паутинка может быть большим уловом в этом облачном пространстве окровавленного неба

6.

Искусство выжидания - питать себа уместно. Время передышки, хотя казалось бы пора в галоп и мчаться к целям, что в прицеле видно.

Но ты до цели вряд ли долетишь, ни пулей, ни ветрами,ни листвою, что падают на землю в попыхах, и снова превращается ва забвение. Пережидать, стоять и не спешить, умение ждать, когда оно родится, принять сигнал и пропустить его, сквозь сеть своих глубинных сочленений, и лишь тогда, когда поймаешь ветер, сумеешь парус в ветре удержать, и в парусе держать приветы ветра.

Ты не спеши, нигде и никогда.

7.

Леплю, леплю из образов миры, как пузыри из пены вылетают, и отражают множество других, летят в потоках, чтоб погаснуть в ненбе, в себе всё бездну мира отразив.

8.

Я не такой, как все другие, я сам другой, как все другие, я сам не свой, иду по грани, зеркал сложившихся во мне, и отражаясь бесконечно, ращу в себе свою беспечность, в часах песочных, тонкой тенью, брожу среди песчаных снов, и прохожу за горизонты любых событий и явлений, и я такой, как все другие, такой же как и все - другой

9.

все были кем-то раньше где-то когда-то кем-нибудь ещё Сейчас для них всё это гетто да и вообще оно не в счёт.

10.

краткость — сестра таланта. Думаю не о том. Бритоголовый санта видится мне скотом.

11.

Что хотите, если так, по другому не случилось, билось, трескалось сочилось, набежало на пятак.

12. Конечно, как угодно можно, и как угодно и нельзя, по траектории свободной, я исчезаю вниз скользя, пересекаю параллели, чтобы закончиться во тьме, такие песни мне пропели гормоны старости в уме

13.

Песчинки, берег, множество миров, река течёт впадая в океаны, беспечно и привольно по пути, накручивая множество событий, сквозь сети мира, проникая вскользь.

Песчинки, берег, скушно, бытие, сознание моё определяет, но всё никак не может убедить, что это-то и есть весь смысл жизни.

Я пребываю, и в моих мерах, летают тоже множеством потоки, рождая перекрестия и строки проскальзывают в сеть моих небес

14.

лишнего не болтаем, ветер в лицо летит, ищем, листаем, таем золото всё блестит, манит, пугает дразнит, хочется быть в пути, только оттуда к казням очень легко прийти.

15.

Ты как хочешь, я же потеряю, всё что находил в былые дни, отчего не часто повторяю, что давно растаяли огни, и опять утрачены все смыслы, радуги погасли в переди, мир - пустым ведром на коромысле, ждём когда исполнятся дожди. Вёсны солью бьются на дороги, утро снова осень принесёт, и избиты чёртовы пороги, хоть оно вообще вообще наперечёт.

16.

Что меня здесь держит, я не знаю, ничего, возможно, только мысль, бегая по кругу, подгоняет, самоё себя, лепя умы. Я сюда случайно запустился, чтобы пребывать среди других, хорошо, что вовремя не смылся, вот теперь здесь сочиняю стих. Что меня здесь держит, да не держит, собственно меня здесь ничего, просто холод и зубовный скрежет, вот такое, друг мой, волшебство.

17.

По мотивам Книги перемен

Когда готовят жертвенный сосуд, чтоб новое принять послание неба, то вычищают всё, что было там, иначе приношение не сделать, и не почтить гостей, и не принять послание мудрейших из мудрейших, да таковы законы на земле, когда ты хочешь наставлений неба. А ты и есть тот жертвенный сосуд, и ты себя приносишь в жертву Богу, на небеса лежит твоя дорога, и небеса вершат с тобой свой суд. Так что в своих движениях сдержан будь, блюди и будь внимательным сосудом, ибо в тебе творится жизни чудо, ибо в тебе творится мира путь.

18.

Любому было бы приятно, когда б ему сказали ладно, и он почувствовал бы внятно, картина мира подалась, куда, как всё невероятно, и вдруг зажглись на солнце пятно, и на душе уже отрадно, как будто накупался всласть.

19.

осенние переживания, движения мира в никуда, последние горят желания так ярко светится звезда. В холодном небе осторожно, прочерчивают птицы звук, красиво, сладко и тревожно, как будто зверя кормят с рук.

20.

Настанет день, когда я превращусь в неведомое чьё-то отражение, как осторожно облака скольжение я на него, придёт тот час, спущусь, с земли, что перевернута во мне и кажется устойчивой и твёрдой, я вместе с ней лишь завиток в волне, знакомы нам уловки и увёртки. Мы просто пишем ткань печальных звёзд, рисуем траектории пространства, искусство песни, как искусство танца, вбивает в этот мир весёлый гвоздь. И мир дрожит картинкой на стене, на улице звенят в ночи трамваи, мы это всё когда-то рисовали, с землёй, с весной и завитком в волне.

22.

Теперь я тоже понимаю, что осень лучшая из пор, когда сочится и стихает, закончившийся разговор, когда стреляет осторожно, полено в печке и горит, огонь так трепетно, несложно, и что-то тихо говорит. О том, что будет так, как было так много раз в миру людей, и оставалось мало пыла, и не было иных затей, болтают день, смысл играет в тебе с собой в тебя в себе, и режет острыми углами бессмыслица в пустой судьбе.

23.

Я вовсе не умён: мне так не хочется ни с кем тягаться, умом, кривляться и казаться, у чему мне эта суета, Но суета сует поёт, влечёт, затягивает, манит, зачем мне имя и почёт, зачем, когда дыра в кармане, и пустота вполне пуста, и темнота вполне безвидна, какие странные места и мне по доброму обидно,: что пустота темна вполне, что темнота пуста и дважды я потерялся в этой лаже в своём потерянном уме.

24.

Любого рода сны мне ближе, родней и любопытней чем все тайны старого Парижа и переходы блудных схем. Я в снах давно уже потерян, растерян, выпотрошен, пол, и в простоте своей размерян, таков удел, таков мой дол, вернее доля мне такая упала на голову сном, и я во сне по сну стекаю, в рисунке каплей и стеклом. Осенний дождь, мне молвит внятно, что всё проходит, всё и вся, а я смотрю, и вижу — пятна вдруг превращаются в лисят, лисята кажутся большими и прорастают в небосклон, и я им подбираю имя. Их имя — сон, один лишь сон 25

Вылез в этом новом дне, сам пока ещё не новый, и опять цепляю словом штучки всякие в уме. В этом мне чужом уме, я словам своим не верю, но ищу упорно двери, что должны быть в этом сне. Но трещит в печи огонь, за окошком по берёзе, дрожь на память о морозе раскрывается в ладонь, сыплет золото своё, просыпается пространство, мне его понятны танцы, это времени полёт. Я во времени лечу, жив пока что слава Богу, и иного не хочу, лишь дорогу мне под ногу.

26.

А уже в затылок осень дышит, падая холодной тьмой на крыши, и когда её походку слышу, в тающей, сгорающей листве, думаю о том, что в мире будет, и куда придут родные люди, что прибудет, что ещё убудет, в сединой покрытой голове.

27.

Многое не собрано, серебрилось облако, бликами потрогало и ушло. На закатах дождики, забивают гвоздики, в лужи придорожные. унесло листья с веток пряные гости были званные, а потом нагрянули из иных я останусь облаком, соберу, что трогало, что ещё не собрано прямо в сны.

28.

Пекинская осень уже позади, пекинская осень, оставим и бросим, москва впереди, холода и дожди, и мир он таков, то спокоен, то грозен. Я думаю, будет ещё, что сказать, но много ли нужно нам, чтобы остаться, и чтобы не видеть, как скажут глаза - последние дни, и пора попрощаться. Нам прошлое будет подпорой из снов стучаться в сердца, и улыбкой касаться и снова увидим крушение основ, в движении звуков последнего танца. Откуда летели, летели куда, мы здесь, мы живём, всё равно — расставаться, Я знаю, Пекин позади, и звезда нам будет светить, сквозь движение танца

29.

Всё про тайну, всё про тайну, линии, прожилки взгляду дарят мир необычайный, мир чудесного обряда. Я по миру тоже взглядом прохожусь и замираю, замечая, то что рядом, что не часто замечаешь. Красоту его святую и торжественность обряда, прямо взглядом мир рисует всё замеченное взглядом. А внизу летят машины, город жизнь свою решает, отражения из глины, обжигая, разбивают, и летят осколки взглядов, в мире осень, радость бродит, точно по святым обрядам на закате и восходе.

30.

Личины, лики, образы — всё сны, мелькающие быстро под прицелом, написанные на бумаге мелом, иль на снегу в преддверии весны. Растает снег, бумага прогорит, исчезнет пепел, убежит ручьями, Личины, лики, кто здесь говорит, что это всё случается не с нами. Как бы то ни было, все образы горят, и все слова смолкают с голосами, и те кто нам привычно говорят, исчезнут вместе с нами станут снами. Года пройдут, эпохи пролетят, и горы вновь окажутся морями, личины, лики, образы — их ряд застынет и исчезнет зеркалами.

31.

И мне пора остановиться, и замереть и замолчать, и птицей в облаке присниться И никому не отвечать, когда из зеркала стучится и улыбается печаль, её улыбка синей птицей кладёт на лик свою печать. И остаётся только сниться, себе из облака кричать, авось, она и достучится, из зеркала моя печаль.

32.

Такая эта азия летит из-за стекла, красоты, как из кладезя, как солнце из угла, да чтоб мне повылазило, Гонконг, друзья в окне, светящаяся азия на красном скакуне. Летит по миру связями и радует меня ведь мы же все Евразия в единстве ночи-дня. И с грязями да в князи мне легко шагнуть во сне и полететь по азии на красном скакуне Европа как из тазика плеснёт собой в меня, а мне дороже Азия - такая вот фигня

33.

Фактура кованного тела, калёные звенят бока, из-за последнего предела, грозит негрозная рука, и я переживаю случай, как то, что есть и будет быть, походкой вечности над кручей, мой, твоей, любой судьбы. Из отражённой зазеркальем, из обнажённой суеты она свой рот тебе оскалит, и тут же пожалеешь ты, что слишком быстро разгонялся, что слишком долго тормозил, сейчас бы встал и отдышался, да только нет на это сил. Теперь под гору рыхлым бегом летишь не думая куда, под небом, с неба и за небом, сквозь годы и через года. Скользит твоя стопа по снегу, скользит по грязям и в пыли, стараясь не упасть под небом, которое всегда вдали.

34.

Над гонконгским заливом мне живётся красиво, нарисованы криво на волнах корабли, эти волны игриво убегают в проливы, пусть плывут, им счастливо раствориться вдали. И во времени волны исчезают и снятся снами странными после, и покуда живой сердце радостью полно не устанет меняться превращаться, лишь кости остаются собой. Над заливом гонкогским шум весёлый так звонко, разлетается громко, и чарует меня, я живу, я в полёте, в бесконечной работе, навсегда на свободе в вечном длении дня.

35.

Подожди ещё, дружочек, день закончится, увидишь, солнца розовый кружочек скроется за окоёмом и орлы летать устанут, в горы вышние вернутся погоди грустить дружочек, над пространством мира сонным. Над пространством мира сонным, друг мой милый, нам взгрустнётся, и за дальним поворотом вдруг привидится, как было, мы вернёмся и тогда-то, вдруг окажется, что странно было бы его представить, из иного зазеркалья. Этот день растает быстро, в череде его невзрачной, вдруг покажутся так чётко все дороги, что прошли мы по мирах своих сомнений, и теперь, дружок мой милый, можно с толком осмотреться, можно к шкафу притулиться, и вздремнуть. А что же делать?

36.

сквозь одиночество бреду своё, как сквозь метель, по полю по бесконечному и жду, когда же вылетит на волю из сердца светлая мечта, которая меня и гонит, и я увижу - пустоту как капелька замрёт в ладони. Последний раз из этих снов я выберу себе по нраву, и в кружевах ненужных слов запутаю позор и славу, чтобы уйти и навсегда сквозь одиночество зарыться, в такие странные года, привычки видеть сны и сниться.